[ВЫХОДА НЕТ]

 

01 (С) Константин Рогов

[ВЫХОДА НЕТ]

                                                             Mithgol'у




Пыточных дел мастер.  Уже двести лет, две сотни, тугих, сплетающихся в
кровавые узлы сосудов - от осени до весны.

Он любил  говорить,  говорить  медленно  и  неторопливо,  как  говорит
человек знающий цену времени.

Он любил  говорить,  говорить  быстро  и  отрывисто,  и  слова  его  -
надрывный визг сшибающихся клинков.

Он любил говорить, а я любила слушать.

- Зимой кровь алеет на белом снегу,  весной туманит  растаявшие  лужи,
летом  подкрашивает  багрянцем  горизонт,  осенью  - стекает по лезвию
медленно и неторопливо, капая в такт слезам дождя падающим с небес.

Он в самом деле верил что ему две сотни лет. Когда я спрашивала у него
как это может быть,  он отвечал мне, и, отвечал ли резко и коротко или
пространными тягучими притчами,  я не могла понять где правда,  а  где
ложь, где метафора, а где реальность.

А есть ли она вообще эта реальность?


Я приходила  к  нему,  приходила  зимой,  когда  за   окнами   трещали
крещенские морозы; приходила весной, когда подснежники тянули к солнцу
свои золотистые головки;  приходила  летом,  когда  аромат  цветов  по
вечерам дурманил разум... Приходила и осенью, задерживаясь в это время
дольше чем обычно, по своим собственным причинам.


Он верил  в  то,  что  слово  произнесенное сродни акту творения,  а я
верила: для того, чтобы научиться слушать - надо самому долго молчать.

Он говорил, а я слушала.


Он не  спрашивал меня кто я и откуда,  но время шло и волосы его стали
цвета тусклого серебра,  на лице появились морщины, а глаза спрятались
за стеклами очков.

Тогда он  и  спросил  меня,  спросил  под  мерный шум дождя,  спросил,
протирая  тряпочкой  старый  антикварный  клинок,  один  из   обширной
коллекции развешанной на стенах его квартиры.

- Кто же ты на самом деле?

Я не стала спрашивать,  что он имеет в виду.  Я не сделала вид, что не
расслышала заданный вопрос или не поняла его.  Это было бы нечестно по
отношению  к  нему.  Я  слегка наклонила голову,  обдумывая ответ.  Он
продолжал:

- Прошел не один десяток лет с тех пор как мы познакомились.  Ты нашла
меня  и  стала  спрашивать  о  таких  вещах  которые большинству людей
показались бы отвратительными, как кажется им отвратительной профессия
палача.  Сперва  я  решил,  что  ты еще молода и глупа и поэтому столь
велика в тебе тяга жестокости. Казалось ты хотела познать каково это -
приносить  людям  смерть  и  впитать в себя ту боль и то безумие,  что
живет в умах таких как мы. Потом я понял, что ты не наслаждаешься этой
болью,   а  искренне  пытаешься  найти  разницу,  тонкую  грань  между
милосердием и жестокостью.  И я продолжал учить тебя, учить тебя всему
что  знаю,  учить  не  задавая  вопросов и словно не замечая,  как все
вокруг меняется,  а ты остаешься все такой же.  Теперь я стал  стар  и
осталось мне не так долго,  чтобы это имело значение, но все же я хочу
узнать - кто ты на самом деле.

Это был один из тех его монологов, которые сперва казались мне немного
театральными...  пока  я  не  поняла,  что  он действительно тщательно
готовит каждый  из  них.  Как  актер,  он  отшлифовывал  каждое  слово
отслеживая  не  ритм  и  интонацию,  но содержание,  которое стремился
передать максимально точно.  С той же точностью он затягивал петли  на
шеях, опускал топор на плаху и вводил в вены приговоренных яд.

Вот и  сейчас,  задавая вопрос он сидит вполоборота ко мне,  узловатые
пальцы  левой  руки  сжимают  пропитанную  маслом  тряпку,  а   правая
напряжена, потому что Палач готов в любой момент выбросить ее вперед и
клинок, кухонный нож-переросток проткнет мне горло.

Пришла моя очередь и тогда я села  посреди  комнаты  скрестив  ноги  и
стала говорить.

А он стал слушать.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


- Девушка с глазами из самого синего льда...

Он нашел  меня в придорожной закусочной,  где-то между сухим и жестким
ломтиком пиццы и чашкой дымящегося черного кофе.

- Ты все также невыносим, братец.

Он опустился на стул напротив,  снимая очки,  неторопливо складывая их
тускло поблескивающие серебристым металлом дужки.

- Я  всегда  любовался твоими глазами,  Вейл.  Они - словно воплощение
зимней стужи. Подражание ли это первым из агентов скрывающее страстное
желание быть одной из них или ты в самом деле одна из первых? Я не так
уж много о тебе знаю, сестричка. Только тот факт что твое имя подходит
тебе идеально.

- Вижу ты не отключил эмоциональный эмулятор, - сказала я.

- В последнее время я его никогда не отключаю.  Разве что когда работа
становится слишком уж паршивой,  - ответил он,  взяв с тарелки  ломтик
пиццы.  Откусив  кусочек он с трудом пережевал его,  проглотил и вытер
пальцы тонким  голубым  лоскутом  полотняной  салфетки.  -  Еда  здесь
отвратительная.

- Попробуй кофе. Он неплох.

- С кофеином?

- Конечно нет. Это же Америка. Страна здорового образа жизни.

- Тогда я, пожалуй, пас, - заявил он, поднимая руки.

- Итак?..

Он закурил, глядя на меня сквозь веки прищуренных глаз.

- У меня есть работа, - сказал он.

- У  меня тоже.  И мне не нужна еще одна.  Особенно от предателя вроде
тебя.

- Туше,  сестренка.  Я  просто  подумал,  что  это   могло   бы   тебя
заинтересовать.

Я только слегка приподняла брови и отхлебнула кофе.

Он некоторое  время  смотрел на меня,  потом резким движением размазал
сигарету в пепельнице и и рывком встал из-за стола.

- Извини, сестренка. Я в тебе ошибся.

- Постой,  - окликнула его я.  Он замер,  обернувшись.  - Ты вот так и
уйдешь?

- Мне показалось, что ты не особенно рада меня видеть.

- Рада видеть? Я агент, а ты - ренегат. Мне полагается вынуть пистолет
и пристрелить тебя на месте.

- Я не пришел бы к тебе если бы не знал кто ты...

Я молча ждала продолжения.

- ... но я хотел тебя повидать, - слегка поколебавшись добавил он.

- Садись,  братец.  Но не усложняй  ситуацию  впутывая  сюда  семейные
отношения. Я не буду работать на тебя и Сохмет.

- Алису,  -  тут  же  поправил  он.  - В любом случае - я не собирался
предлагать тебе предать Матрицу или что-то еще в  этом  роде.  Мы  все
служим ей - и ты и я.

- Правда, каждый из нас понимает служение по-своему, - улыбнулась я.

- Будь уверена, я оценил иронию, - криво ухмыльнулся он возвращаясь за
столик и снова закуривая.  - Знаешь,  довольно забавно, но практически
каждый  с  кем  я  теперь  встречаюсь  первым  делом заявляет,  что не
собирается иметь со мной никаких общих дел.

- Вынесенный и столь впечатляюще исполненный  приговор  испугает  кого
угодно.

- Даже тебя? Ты что боишься, агент?

Легкая издевка  промелькнувшая в его голосе не задела меня.  Он всегда
был таким, насколько я помню. Сукин сын. Мой брат.

- Скажем так - это  произвело  на  меня  впечатление.  Ты  сейчас  как
змей-искуситель в Райском саду,  Джек. "Съешь яблочко, женщина. Ты что
испугалась?.." Каково это - быть в шкуре Люцифера, а?

- Только не надо библейских аналогий,  Вейл,  - поморщился он. - Ты же
знаешь, что я не терплю всего этого дерьма.

- Когда-то ты любил метафоры.

- Всему свое время и место под небесами.

- И кто из нас цитирует писание?

- Ладно.  Оставим  эту тему и перейдем прямо к делу,  - он не сводил с
меня взгляда. - Это связано с тем кого ты знаешь, как Палача.

Мое лицо не дрогнуло.  Уже после нескольких первых десятилетий на этой
работе  ты учишься в совершенстве контролировать свой облик,  даже при
включенном эмуляторе эмоций.

- Что с ним?

- Имитация подошла к Грани, - говорит он.

Я уже ничего не чувствую. Так и должно быть.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Ночь в городе - это время страха.  Ночь в городе - это  время  поэзии.
Ночь в городе - это срез индустриального общества.

Вы можете  выбрать  любое  из  этих определений или предложить другое,
столь же верное и столь же  легко  оспоримое.  Все  зависит  от  точки
зрения.  Только не забывайте о том,  что пока вы смотрите на кошку она
ничуть не более реальна чем вы сами,  поскольку для всего прочего мира
вы  не  существуете,  представляя  с  этой  самой  кошкой одну и ту же
замкнутую, оторванную от прочего мира волновую систему.

Я могла бы сейчас углубиться в дебри  физики,  химии  или  физиологии,
многословно  рассуждая о том,  что есть человек и что есть мы,  агенты
но...

Когда-то, один старый и мудрый человек (по крайней мере он считал себя
старым  и  мудрым  по  сравнении  со  мной,  а я была тогда еще совсем
девчонкой),  так вот этот человек сказал мне,  что все мы лишь осколки
этой   вселенной,   короткие   отрезки   ритмично  пульсирующих  волн,
составляющих бытие.  Он сказал это без лишнего пафоса, но значительно,
глядя  на  меня  с  любопытством,  думая о том как сейчас встрепенется
сидящая перед ним соплячка, как начнет возражать и изворачиваться, как
призовет на помощь легкий, артистичный цинизм и резкую категоричность,
свойственные молодости.

Я была готова поверить ему,  я была готова поспорить с ним,  но  я  не
желала разговаривать с ним вообще,  потому что к тому времени я поняла
уже то,  что остается для меня определяющим смысл бытия и по сей день:
когда  ты  видишь человеческую кровь текущую из раны,  то меньше всего
задумываешься о волновых эффектах и ритмах вселенной...


"ВЫХОДА НЕТ"

Надпись, надпись   свежей   кровью   на   стене    метро.    Кровью...
Темно-красные,   почти   что  черные  капли  медленно  скатываются  по
мозаичному узору, стекаясь в черные лужицы на полу.

- Они правы,  Вейл, - говорит он мне, задумчиво глядя на лежащие тела.
- Они правы, хоть и сами не понимают насколько правы.

- Это - их выход. Пусть через безумие, пусть через смерть, - говорю я.
- Сколько у нас времени?

- Они чувствуют,  хотя и не могут понять...  Имитация  будет  свернута
через восемь часов. Вместе с рассветом.

- И все начнется заново?

- Именно. Перезапуск. С той точки когда все началось.

- Ты можешь отсрочить его?

- Ты просишь помощи у предателя?

Я смотрю ему прямо в глаза.  Они серо-зеленые,  застывшие и невозможно
понять о чем он сейчас думает.

- Я прошу помощи у своего брата.

Он улыбается привычной кривой улыбкой.

- Я мог бы попробовать сестренка,  но знаю что у  меня  не  получится.
Результаты  оказались  неудовлетворительными  и программа перезагрузки
уже запущена.

- Немного времени - это все что мне нужно.

- А ведь когда-то казалось,  что времени у нас больше чем  достаточно,
а?  И  вот теперь мы выясняем вдруг,  что время столь критично.  Какая
ирония!

- Злая ирония, - говорю я.

Подошедший поезд пуст,  если не принимать  во  внимание  тела  мертвых
людей. Единственный выход, который они приемлют. Странно, что машинист
все еще работает.  Наверное, это вопрос дисциплины. Он работал день за
днем,  водил поезда от станции до станции столько лет,  что его работа
стала для него всем.  И он прячется в эту  привычную  для  себя  нишу,
стараясь укрыться от жестокой реальности, от правды которую мы открыли
ему. Это тоже своего рода выход, но - выход в никуда. Лишь отсрочка до
той поры когда придет рассвет.

- У нас есть шансы успеть вытащить... его?

- Практически нет, - говорит он. - Но теоретически...

- Я все равно попробую.

- Я и не сомневался. Ты же моя сестра в конце-концов.

Он сталкивает  на  пол  тело паренька лет двадцати с пробитой головой,
садится на его место и закрывает глаза,  будто задремав.  Я  вижу  как
вспенивается вокруг него ткань Матрицы,  когда с сумасшедшей скоростью
открываются каналы связи.  Падают  срываясь  зеленые  символы,  падают
срываясь с небес и исчезают в черноте.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Я перелистываю   хрупкие   пожелтевшие   страницы  дневника,  страницы
написанные моей кровью, страницы моей памяти, воскрешая к жизни раз за
разом,  словно  в  приступе безумного самоистязания,  свой гнев и свою
боль, похороненные под тысячами строгих строчек кода.


- Вы жестоки, девочка. Вы даже не понимаете, как вы жестоки, - говорит
Палач.

Он воспринял это спокойнее,  чем прочее.  Сообщение прошедшее по  всем
теле-  и  радиоканалам,  отпечатанное  во всех газетах,  оттиснутое на
миллионах листовок,  произнесенное миллионами уст по всей имитации  не
стало для него откровением. Он знал все это раньше. Я рассказала ему.

- Жестоки? Ты сам учил меня не путать жестокость с милосердием.

- Истинное милосердие всегда жестоко, если копнуть чуть глубже.

- Это правда.

Долгие гудки,   отчаянно   жестикулирующий  диктор  на  экране  немого
телевизора,  кадры  с  уличными  демонстрациями,  кровавым   безумием,
страхом,  болью  и безысходностью,  выплеснувшейся из душ людей в один
миг. Мы молча смотрим на экран.

Скрип машины, затормозившей под окнами.

- Они считали,  что подготовились лучше, - говорит мой брат, отодвигая
занавеску.

Резкие хлопки дверей.

- Трое - стандартная группа.

Я вынимаю  пистолет,  проверяю  обойму,  сдвигаю  коротким  обкусанным
ногтем большого пальца жесткую пуговку предохранителя.

- Твои коллеги? - Палач смотрит на меня, встряхивая седой шевелюрой. -
Я так понимаю, что ты не должна была мне говорить.

- Верно.

- Они пришли вынести мусор?

- Я не позволю им сделать этого.

- Разве это не нарушение субординации?

- Мы   равны   в   своих   правах.  Я  уверена,  что  твое  устранение
необязательно.

- Я не совсем понимаю.

- Есть кое-что чего ты не знаешь.

Брат вновь кривится, доставая оружие.

Громкий звук уверенных, быстрых шагов в коридоре.

- Давай старик,  - резко говорю я.  - Поднимайся. Неужели ты позволишь
каким-то ублюдкам вот так просто прийти и взять тебя?

Я стреляю прямо через дверь.

Удар и  дверь  слетает  с  петель.  Лязг пустой обоймы упавшей на пол.
Перепрыгивая через упавшее  тело  в  комнату  врывается  мой  коллега,
врывается и падает, наткнувшись на острое лезвие антикварной сабли.

Палач отступает назад.

Третий агент застывает, вопросительно глядя на меня.

- Уходи.

- Это ошибка.

- Нет никакой ошибки. Уходи.

Он переводит  взгляд  на Палача.  Мой брат делает плавный,  скользящий
шаг,  агент и  предатель  сталкиваются,  замирают  на  долгое,  словно
растянутое  в  бесконечности  мгновение,  а потом один из них начинает
беззвучно оседать на пол.

Брат поворачивается ко мне с застывшей,  безумно печальной улыбкой  на
губах.

- У твоего друга есть имя? - спрашивает Палач.

- Зови  меня Джек,  - слышу я ответ и считаю нужным добавить:  - Он не
друг мне, но брат.

Старик молча кивает.  Он берет только тяжелую  серую  куртку  и,  чуть
помедлив,  семейную фотографию с письменного стола, аккуратно пряча ее
во внутренний карман.

- Я готов.

Я протягиваю ему свой пистолет.

- Идем.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Это происходило уже тысячи раз.

Этому предстоит повторяться вновь и вновь еще целую вечность.

Когда мир останавливается и застывает ярким,  контрастным до боли,  до
рези в усталых глазах черно-белым снимком... Когда черный, маслянистый
дым  столбами  поднимается  к безмолвным небесам - к листу белоснежной
мелованной бумаги.


Тогда вослед  дыму  летят  истошные вопли сгорающих заживо на кострах.
Редко кто из них готов  сгореть  и  сгорает  за  идею,  за  убеждения,
защищая  дело  всей своей жизни,  или правду,  или свободу,  или веру.
Большинство попадает в жернова машины вместе со всеми прочими -  когда
комбайн  смерти  уже  запущен  никто  не  будет утруждать себя поиском
колоска отличного от всех остальных, чтобы сохранить его и привнести в
мир  толику  справедливости.  Грешник  ли  ты  или  праведник  - какая
разница?  Выхода нет, как нет и никакой справедливости в этом мире или
в любом другом.

Вы желаете поспорить со мной? Не надо...

Сперва снимите   зеркальные   очки,   за  которыми  прячете  глаза,  и
посмотрите,  как глядя на кричащих в  муке  людей,  боги  предпочитают
отмалчиваться...  а  быть  может,  -  просто  отворачиваются  в другую
сторону.


Ночь проносится за окнами.  Брат ведет машину,  выжимая из нее все что
можно.  Он  прикуривает  одну  сигарету  за другой и,  приоткрыв окно,
щелчком вышвыривает окурок на покрытую ледяной коростой дорогу.

- Скоро рассвет, - говорю я.

- Что будет на рассвете? - спрашивает Палач.

- Нам важно успеть до рассвета,  - говорю  я,  не  желая  вдаваться  в
пространные объяснения. Ему незачем знать.

- Ты что-то недоговариваешь девочка.

- Иногда незнание сродни милосердию.

- Жестокости.

- Ты  предпочел  бы  знать?  - спрашивает Джек.  - Даже зная,  что это
причинит тебе боль?

- Мне кажется, я только что получил ответ.

Некоторое время  мы  едем  молча.  Старика  трясет.  Меня   холод   не
беспокоит, но я включаю обогрев.

- Этот мир перестанет существовать?

- Верно.

- Потому что люди не смогли принять реальность такой какова она есть?

- Тоже верно.

- И  куда вы везете меня?  - спрашивает Палач.  - Собираетесь вытащить
отсюда до того как все рухнет?

Брат вопросительно смотрит на меня.

- Попытаемся, - кратко отвечаю я.

- У нас кончается бензин.

- Скоро будет заправка.

- Думаете она будет работать в этом бедламе? - ворчит старик.

Я только улыбаюсь. На самом деле это не имеет никакого значения.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Снег может быть белым,  девственно-белым, сияющим нетронутой белизной.
Таковы дети,  они приходят в этот мир  безгрешными,  полными  любви  и
радости  по словам одних,  либо,  как утверждают другие,  - дети - это
пустые сосуды, которые можно наполнить любым содержимым.

Я пришла в этот мир такой же как и все, не слишком задумываясь о своем
содержании, о своем предназначении, о том кто я и что делаю.

Потом на снегу появились розоватые капли - первая кровь которая пришла
в мою жизнь.  Оцарапанная коленка,  укол врача, разбитый нос дворового
задиры.  Первые  два  случая - это легкая стыдная боль и жгучая обида.
Третий привнес в мою жизнь что-то доселе неизведанное.  И тогда  кровь
на снегу загустела, начиная чернеть...

Черная сажа, пятна копоти, черная-черная кровь, смерть пришедшая в мою
жизнь,  смерть отвратившая меня от всего  что  раньше  казалось  таким
важным.

От девственной белизны не осталось и следа - давным-давно не осталось,
ведь это так просто,  так скучно, так заурядно - потные неумелые руки,
касающиеся  меня  в  темноте,  щенячья дрожь и жар желания,  несколько
судорожных фрикций,  несколько секунд боли и кровь на простынях. Или -
жесткая  короткая  драка  в  подворотне  и  хруст ломающихся костей и,
позже, - окостеневшие уже, холодные тела в городском морге...

Все через это проходят,  но не все идут дальше,  сквозь кровь,  идут в
одинокую черноту ночи, которую прерывают лишь редкие телефонные звонки
да скупые рваные строчки плывущие по экрану монитора.


Несмотря на воцарившийся хаос  заправка  работала.  Я  поняла  причину
когда  зашла  внутрь,  чтобы  расплатиться,  хотя  деньги  теперь тоже
потеряли всякое значение.

Персонал был "в отключке".  И это еще мягко сказано. Тот что еще был в
сознании пытался перетянуть себе руку жгутом. Он поднял на меня мутные
глаза.

- Здесь есть комнаты, - сказал он. - А у меня есть от них ключи.

- Меня это не интересует.

- Правда,  крошка? А какая тебе разница теперь, когда мы знаем что все
это  только  гребаный  сон?  Ты  думаешь  что будешь трахаться со мной
по-настоящему?  Просто какой-то гребаный компьютер скажет тебе, что ты
трахаешься  со  мной  и  нам  обеим будет хорошо,  потому что гребаные
электроды которые нам всунули в мозги эти твари,  скажут нам  что  нам
хорошо...

- Меня на самом деле это не интересует,  - оборвала его я.  - Я просто
хотела заплатить за бензин.

Он схватил меня.

- Да брось ты! Одна ночь - что тебе стоит?

Я перехватила его руку и  вывернула  запястье.  Затрещали,  ломаясь  с
противным хрустом кости.

Мужчина разразился потоком матерной брани. Я отвесила ему пощечину.

- Успокойся.  У меня нет времени на это.  Но я сделаю так,  чтобы тебе
было хорошо.

Я помогла вколоть дозу туда где под дряблой  бледной  плотью  змеилась
вена.  "Приход" от героина быстр. С блаженным вздохом он растянулся на
полу.  Доза была слишком велика и я знала что он больше не  проснется.
Было ли это милосердием или жестокостью с моей стороны?


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Мне приходилось  убивать и не раз.  Не могу сказать,  что я когда-либо
старалась избежать этого,  разве что в самом начале.  Потом это  стало
привычкой,  когда маленькая черная дыра,  след от пули на лбу того кто
осмелился преградить мне  путь,  становилась  точкой  завершающей  наш
краткий и вместе с тем бесконечный спор.

Палач научил  меня  быть жестокой когда это необходимо,  но никогда не
забывать о милосердии,  которое необходимо всегда.  Последний выстрел,
неизбежный, необходимый акт милосердия не стал для меня рутиной только
потому,  что в отличие от большинства других агентов я  умела  прощать
тех, кого убивала.

- Отпусти  ему  грехи,  прости его и только потом нажимай на курок,  -
говорил мне Палач.

Он говорил,  я слушала,  слова текли  медленно  и  неспешно,  резко  и
отрывисто,  сливаясь,  смешиваясь,  превращаясь в ночь на двухполосном
шоссе уходившем в никуда...


- Горят огни,  сверкают звезды, все так сложно, все так просто, в этом
  мире больше нечего ловить.

- Выключи,  Джек,  - попросила я.  - Это слишком напоминает  сбывшееся
пророчество.

- Город уже близко, - указал он на приближающиеся огни.

- Поправьте меня, если я ошибаюсь, но его нет на карте, - сказал Палач
прищурившись.  Он выглядел здорово измотанным,  хотя и  сумел  немного
подремать пока мы ехали.

- Ты прав,  - лаконично согласился брат.  - Его нет ни на одной карте.
Это помогает избежать многих проблем.

- То что мы ищем - там?

- Я могу высказывать лишь предположения на этот счет.

- Это - там, - сказала я, всматриваясь в ночь.

Огни все приближались,  расширяясь,  заслоняя собой ночь. Черная тень,
заслоняющая звезды, распадалась тонкие силуэты небоскребов...

- Я не был бы в этом так уверен, сестричка.

- Я уверена в этом, братец.

Он пожал плечами.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Что есть путь,  который мы выбираем?  Что заставляет нас сворачивать с
торной  дороги  на  каменистую  тропу?  Что заставляет нас предпочесть
восьмиполосную бетонную автостраду заброшенному шоссе посреди пустыни?

И как далеко каждый  из  нас  проходит  по  своей  дороге  прежде  чем
понимает истину,  очевидную для меня,  но отвергаемую столь многими до
самого конца?

Выхода нет.

Нет и не может быть, раз уж мы выбрали свою дорогу.

И все что мы можем - это пройти по  ней  до  конца.  Если  повезет  то
попутчики откажутся хороши. Если же нет, то... Все равно. Выхода нет.


- Это господом проклятое место, - сказал Палач тяжело дыша. - Господом
проклятое...

- Да и хрен с ним, - Джек вытащил пистолет, смаргивая и утирая кровь с
лица. - Идем.

Это был запретный район. Мы знали это, а старик почувствовал. Подобные
вещи были близки его духу.

Ветер гулял  по  пустынным  улицам  швыряя  нам  в лица острые осколки
слов... Или это был лишь сон?

- Ты знаешь где Терминал?

- Не имею понятия.

- И как мы его найдем?

- Здесь должен быть Проводник,  - ответила я,  оглядывая  черные  окна
домов.

- Я предпочел бы не связываться с ним,  - пробормотал брат.  - Это нам
дорого обойдется.

- У нас есть выбор?

- Нет. Скоро рассвет.

- Давай туда.

- Что там?

- Свалка.

Мы тащили старика мимо покосившихся стен,  мимо куч разбитого кирпича,
ржавого   железа,   арматуры  и  стекол,  тусклыми  острыми  блестками
рассыпанными по земле.

- Весь мир перестанет существовать, - пробормотал Палач. - Навсегда?

- Это  не  совсем  верно,  -  рассеяно  поправил  его  Джек.   -   Его
перезапустят заново.

Я обожгла брата холодным взглядом.

- Перезапустят?

- Сотрут  воспоминания  у  выживших.  Подберут  новых на роли умерших.
Начнут все с той же точки что и в первый раз.

- И сколько лет?  -  старик  прищурился.  -  Всемирный  потоп?  Приход
Христа? Ренессанс?

- Гораздо раньше.

- Когда?

Я смотрела ему в глаза.  Отводить взгляд не хотелось. Пусть даже это и
было жестоко.

- Тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

Палач остановился. Я вдруг поняла, что он сейчас скажет.

- Мне не нужно такое милосердие,  - твердо сказал проговорил старик. -
От вас - не нужно.


6D61747269786D61747269786D61747269786D61747269786D6174726978


Выхода нет.  Он  был прав,  с самого начала прав.  Я это знала,  но не
хотела верить. К сожалению, многие вещи существуют независимо от нашей
в них веры.

Пришел рассвет и Матрица дрогнула, очертания размылись и расплескались
нечеткими мазками акварели по белоснежной странице.

Все началось вновь.


Я перелистнула последнюю страницу.

- Трогательная история получилась, - сказал брат.

- Да.

- Тебе бы романы писать.

- Сарказм - прибежище слабых, знаешь об этом?

- Да, - он пожал плечами. - Знаю... Хотя кажется ты переврала цитату.

- Может быть. А сам попробовать не желаешь?

- Что?  Писать дневник?  Вейл,  сестренка, я уже давно написал все что
хотел. И мне нечего добавить.

На этом  он мог бы повернуться и уйти,  и тоннель схлопнулся бы у него
за спиной.  Он мог уйти,  оставив меня в полутемной комнате, наедине с
мерным  тиканьем  часов.  Но  он  остался  и я не могла не чувствовать
смутную  благодарность  по  отношению  к  нему  за  это.  Наверное  он
чувствовал то же самое. Я не знаю.

Все что  я  знаю,  все чему я научилась в жизни,  когда была ребенком,
когда  была  девушкой,  ученицей,  женщиной,   студентом,   человеком,
агентом,  убийцей,  сестрой  - все чему Палач научил меня - вся правда
заключена в этих двух словах:

Выхода нет.


Никогда.





Attention! You are viewing OLD version of the page. Click here for the new version of Other Side/Matrixagents.net site:
http://www.matrixagents.net.
Please update your links and bookmarks.