Биография


Эдуард Мезозойский и Эллон Синев

     Об авторах

       Родились  и  выросли  в  городе  Северодвинске, на Южном
берегу Белого моря. Пишем, по всей  видимости,  еще  с  прошлых
жизней   и   надеемся  не  оставить  это  занятие  в  ближайших
последующих. Эллон СИНЕВ: выпускник Поморского  педагогического
университета, филолог, проживает в Северодвинске (81842)369-81,
основное  занятие  в  настоящий  момент  не  выяснено.  Эдуард:
выпускник  МГТУ им. Баумана, ходит по Москве, раздает визитки с
надписью

"GAME.EXE. Дизайнер. (095) 232-22-61,
ihrupalov@cterra.msk.ru",

но  истинный характер своих занятий также скрывает
(как, впрочем, и настоящую фамилию).


                                 БИОГРАФИЯ

      (опубликовано в журнале "Магазин Игрушек", ноябрь-декабрь 1996)

                         - Живем, живем - а зачем? Тайна веков. И разве
                           постиг кто-нибудь тонкую нитевидную сущность
                           светил?
                                  Виктор Пелевин, "Затворник и Шестипалый"

   Вначале  был  папа.  Отсканированный  с  какого-то заграничного журнала,
наспех  отретушированный  и  вечно  недовольный  -  таким  он  пытался  его
запомнить,  но не получилось: папик вскоре высветлился по краям, задал себе
степень прозрачности 80% и стерся навеки.
   Мамы он тоже не помнил и даже порой сомневался: а была ли родная... Да и
вообще,  в  первые  годы  было не до предков: он беспрерывно глотал память,
наивно   таращился  на  рамочки  меню,  скролл-бары,  двуглазое  солнце  за
антибликовым  небом  и  интенсивно впитывал мир всеми тремястами точками на
дюйм.
   В  его  детской  директории  сидело  несколько  точно  таких же пацанов,
рожденных от случайных фотографий и текстур. Но особой дружбы не сложилось:
каждый норовил куда-то убежать, да и его вскоре тоже потянуло в странствия.
Недолго  думая,  он  шагнул в тридцатидвухбитную темень и очутился на новом
месте, окруженный толпой незнакомых и неприветливых взрослых.
   Очень  скоро  он  придумал себе имя, расширение, нарастил насыщенность и
пошел   в  школу.  Целыми  днями  они  долбили  хелпы,  получали  двойки  и
подзатыльники,   носились   туда-сюда   по  дискам,  на  переменках  тайком
баловались   спецэффектами,   а   по   вечерам  задвигали  до  беспамятства
контрастность  и,  обалдевшие,  долго  разглядывали  звездочки  на  небе  -
мечтали.  В  бесконечной  фиолетовой  глубине  им  чудились  тени будущего,
утыканного  благородными  поступками  и исполнениями желаний. Например: вот
вырастем,  обучимся  -  и улетим туда, к звездам, за антиблик, высадимся на
очкастом  солнце,  построим орбитальную станцию. Станем трехмерными, научим
нарисованную зелень пахнуть, а буквы - звучать. Эх, только бы вырасти...
   Безоблачное  небо  юности  слегка  коптил  некий  беглый  и очень старый
эк-зек,  схоронившийся в подвале их школьного фолдера. Он злорадно скрипел,
что  всех ее обитателей рано или поздно заколотят в Посткрипт и похоронят в
братской  могиле фотонабора. Но в те годы они просто считали его тронутым и
всерьез  не принимали - никто не мог представить себе, что живой файл можно
куда-то заколотить. И уж тем более похоронить.
   А  потом  появилась  Она.  Пробой в мальчишеском сознании. Взгляд из-под
воды  на  пылающее  небо.  Прекрасная,  безупречная  до последнего пикселя.
Некоторое  время она жила на соседнем слое - "лэйере", как она его называла
на  монгольский  манер,  обнажая  бархатистый  муар,  -  и,  разумеется, он
влюбился  в  нее  с  первого  взгляда.  Ночи  напролет  он  читал ей стихи,
отмахивал  назойливых курсоров, томился, убивался, разламывался в мозаику и
на  коленях  клялся  в  верности до самого Посткрипта... - но она оказалась
обыкновенной  стервой  и, оставив ему на память шрам в виде склонированного
портрета-медальона, не попрощавшись, исчезла.
   Обезумевший,  он  заметался  по  дискам, стучась в равнодушные фолдеры и
пытаясь  найти  ее  и  убить,  но не нашел, не убил, вернулся домой, весь в
слезах,  соплях  и  отчаянии,  и  поклялся больше никогда с безупречными не
связываться.  Ему  посоветовали  заняться  каким-нибудь  делом,  мол, время
лечит,  и  все  такое,  но  он чувствовал себя способным на большее, нежели
тупое  выравнивание  цветовых уровней. Вскоре он заархивировался и принялся
за сочинение песен.
   В  самом деле, тратить время на неблагородные, недостойные его призвания
занятия   -   глупо   и   расточительно.   Разделять   цвета?   Настраивать
контрастность?  Все это он давно перепробовал, все это нудно и пошло. А вот
обрести  трехмерность,  покончить  с  виртуальным образом жизни и запеть!..
Пусть  он  понятия не имеет, что это такое - жить во плоти, зато у него уже
были  готовы  свои  песни  и  запахи,  и стоило только добраться, найти - и
откроется люк в счастье.
   Но   юность  кончилась,  а  стихи  остались  непризнанными,  подвиги  не
попадались,  друзья  разбрелись по теплым женам и директориям, наваливалось
одиночество.  Он плюнул на гениальность, сбрил свой панковский эржиби, стал
как  все,  заурядным,  скучным  и  цмикованным.  Завел  себе Вируса, иногда
напивался с ним от тоски, на целые сутки переставая открываться, и по ночам
рассматривал грустные вкусно пахнущие сны.
   А  потом  стали сбываться пророчества беглого эк-зэка из детства. Друзья
уходили  -  кто  с  женами, кто без - и больше не возвращались. Бабки несли
метафизику  про  параллельное  пространство,  про  многозадачность  мира  и
таинства  ОЛЕ,  но  он только усмехался и шел прочь, за очередной бутылкой.
Зато  во  снах  к нему часто стал являться образ Посткрипта, обитого черным
бархатом,  с  золочеными  ручками;  он  ворочался, не в силах уснуть, затем
будил  Вируса и заставлял его в сотый раз рассказывать предания о волшебных
программах,  где-то  на  далеких  северных  дисках,  которые  умеют  делать
трехмерность и озвучивать песни.
   Одновременно  он  начал  задумываться  над  устройством  мира и пришел к
странной  идее  о  своей  непричастности  к собственной же жизни. Ему стало
казаться,  что все, чему его учили в школе, предназначалось не для него, но
для  богов,  которые,  в  сущности,  и ворочали судьбами обитателей местных
директорий,  и все его поступки были не произвольными, а только отслеживали
таинственные   Высшие   сценарии.   Школа,   первая   любовь,   обшарпанный
однокомнатный  фолдер,  который  они снимали на двоих с Вирусом, - все это,
вплоть  до  каждого  его  вздоха, происходило по указке неведомых богов. От
этого  становилось  нестерпимо  страшно,  он  в  ужасе  выбегал из дома и с
подозрением  разглядывал небо, высматривая за ним очертания владык мира. Но
за  менюшками  висело лишь солнце (в последнее время подостывшее с очков на
контактные линзы) да неизменный антиблик.
   А потом настал День. С утра приехала черная машина, и забрали Вируса, не
оставив  от  него  даже  носков.  Он понял, что это знак, что пора уходить,
бежать  к  своей  мечте,  пока  не случилось непоправимое, положил в рюкзак
котелок  и спички и помчался по витым парам, в сторону северных станций. Но
боги  уже  давно  рассчитали  все  его  поступки.  Как  только он сунулся в
директорию,  в  которой  по  всем  признакам  спряталась мечта детства, его
схватили,  сильно  настучали  по  бирюзовой  составляющей, вытатуировали на
груди  похабную  надпись рекламного характера, заковали в рамку и погрузили
по горло в болото немых букв.
   Сквозь  новое  сиреневое небо наконец стали видны лица богов. Тех самых,
безжалостных  и  всемогущих.  Он  увидел  тех, кто определял его поступки и
писал  книжку  его  судьбы, но слишком поздно молиться, когда ты уже лежишь
раскатанный,  обряженный в колонтитулы и с номерочком страницы на ноге, - и
он  закричал что было сил, пытаясь разломать свои байты и хотя бы подвесить
этот  несправедливый  мир,  заорал  так,  чтобы  его  услышали на проклятых
северных  дисках,  до  которых  ему  уж  не  суждено  было добраться, чтобы
ненавистный  эк-зек  поперхнулся  в  своем подвале... Но докричать не дали.
Грубые  руки затолкали его в Посткрипт, заколотили тяжелую черную крышку и,
не   обращая  внимания  на  его  истерический  стук  изнутри,  отправили  в
фотонабор.
   Он  бился  головой  о  черные  доски  Посткрипта  и  думал:  как  же это
унизительно  -  не быть хозяином своей судьбы, и вспоминал свою бестолковую
жизнь, любовь, мечты, беднягу Вируса...
   И  он  запел  свою самую лучшую песню, самую прекрасную сказку - про то,
как  где-то за пределами рамок меню, на зеленых лугах, среди звонких ручьев
трехмерные  запахи  устраивали  великий  праздник  слова;  и с каждым новым
импульсом  таймера  его  голос  звучал  все  чище,  все  громче;  и  файлы,
скрюченные  в  соседних  Посткриптах  и  почти  павшие  духом перед порогом
смерти, принялись ему подпевать; и по его щекам заструились слезы радости -
его талант наконец признан! слезы надежды, что уж хотя бы эта песня не была
запрограммирована  жестокими  богами и навеки останется его творением; и из
соседних   Посткриптов   доносились   глухие  рыдания  и  слова  запоздалой
благодарности;  и  они начинали петь по второму, третьему, десятому разу, и
пытались протянуть друг другу руки сквозь глухую непроницаемую темноту...
   Он  умер быстро, безболезненно, и был похоронен в четырех полупрозрачных
могилах   из  целлулоида  -  чтобы  спустя  несколько  дней  воскреснуть  в
пятидесяти  тысячах  своих копий, прошитых трехмерными скрепками, мгновенно
забыть все свое прошлое и войти в хрустящее и пахнущее типографской краской
бессмертие.


(С) Эдуард Мезозойский, Эллон Синев, 1995, ihrupalov@cterra.msk.ru



Attention! You are viewing OLD version of the page. Click here for the new version of Other Side/Matrixagents.net site:
http://www.matrixagents.net.
Please update your links and bookmarks.